Из белого камня святыня, что набожность превратила в драгоценный реликварий, куда ежегодно стремится паломников вереница,

на зелёной горной вершине, что дышит цветеньем апельсинным, у ног её — Мурсия лежит, белеет она голубицей, что свила гнездо в кипарисе.

Гора эта — кладезь бесценный веры и пышной зелени ещё со времён мавританских; святыня блестит золотом, и вся гора — золотая груда.

Гора хранит в себе тайну преданий поэтических: два племени, две религии щедро их здесь посеяли под нею рукой кровавой.

Семь веков войны и распри понадобилось обеим, чтобы факелом пожара зажечь маяк, что ныне сияет над ней Крестом Господним.

Бежала паства мусульман за море; и ныне безраздельно царит в Мурсии Крест христианский, и там сегодня вера мурсийцев свершает испанское паломничество.

Паломничество, что рождено той солнечной землёю, верой и весельем: народом из тех, каких взрастить способна лишь испанская земля.

Народ, типичный и подлинный той Испании, что отвоёвана у тетуанца и туниса, и всё ещё вплетает в обряд священный воинственные клики набега.

Пылкий народ садоводов, что, храня мавританский наряд и обычай, венчает христианские обряды магометанским завершеньем — огнями, плясками и боем быков —

Победитель, поселившийся в жилище побеждённого, доныне живёт по его следу, приросший к тому, что добыл в своей Реконкисте.

Живёт католиком и умирает с католическим отпеванием; но сеет, поливает и вкушает по-мавритански, предпочитая их обычаи, орудия и арыки.

И в этом нет ему бесчестья, и прогрессу он не помеха; он держится своей победы, храня нетронутым характер своего очага и своей долины.

Народ трезвый, здоровый и крепкий, хоть и взращён среди цветов, пока живёт — веселится; без страха ожидает смерти и Богу вверяется, умирая.

Земля и люди здесь такие, такого пылкого нрава, что мужчины в ней подобны искрам, а женщины — звёздам небесным.

Этому народу я обязан последними столь отрадными часами, что вновь себя почувствовал я юным; и до сих пор в ушах моих звучат его рукоплескания и серенады.

Их дружба безграничная ко мне и безграничная учтивость достойны были бы доброй книги; но мне уже не по силам сложить такую поэму благодарности.

От быстрого моего пути по этому чудному краю, народу мурсийскому не в силах дать больше мой поседевший разум, чем это скромное воспоминанье.

Вернёмся к той горе и к временам преданий, когда в руках неверных ещё не белела над ней нынешняя богатая святыня.

Оставим для другого дня и для другой, более реалистичной и христианской поэмы весёлый мурсийский праздник, что идёт к горе в паломничество;

и обратим наш взор и разум ко времени незапамятному, полному сказок, снов и причуд, что наводит скуку и досаду на нынешнюю философию.

И позвольте мне здесь вставить, хоть это и не моё дело, то, что скажу сейчас как нелогичный поэт, что в рассуждении блуждает:

а именно: Испания, которую не тревожит сегодняшнее мрачное будущее, что законам подчиняется неохотно, чьей жизни цель — отдыхать, петь и спорить,

пусть даже свою веру и поэзию она бросит в сточную канаву; но позвольте мне посмеяться над вашей философией, проповедуемой такому народу.

Здесь, в нашей доброй Испании, где спят послеполуденным сном, где поют старинную канью, где труд в тягость, а жизнь — что праздничный столб с призом,

тот, кто, кажется, размышляет, рассуждает иль философствует… на деле грезит, витает в облаках иль дремлет; ибо не той закваски эта страна, что край греческого Стагирита.

Под этим полуденным солнцем философствуют так скверно, что у Испании сегодня философский камень хранится в гитарной лавке.

И, оставив также это до лучшего случая и места, где оно уместнее, вернёмся к ходу и нити моего прерванного рассказа.

Итак, отправимся к той горе, чтобы увидеть, найдём ли наконец предание, что в ней самой и в саду Мурсии оставил после себя неверный мавр.

Симфония, вступление или сцена подготовительная арабского предания, — здесь возникает необходимость немного истории поведать.

..............................

Спустя, быть может, немного часов после того, как рухнул, предав свою славу злой судьбе, Дамасский по крови Кордовский халифат,

увидела Мурсия, как её захлёстывает, идя со стороны Альмерии, орда мавров, что, точно вода и трава, скапливалась и разрасталась.

Об этом арабском потоке ни дату, ни ход событий мы точно так и не узнали: о нём хранят смутную память лишь поэзия да предание.

Но Мурсия всегда была землёю, на которую Бог взирал благосклонно, и семя добра, что она таит, вело её и в мире, и в войне всегда к её же благу.

Рассказывают о счастливом эмире, некоем Абу-Бекре аль-Кайси, что, быть может, и есть тот сказочный славный Гарун-ар-Рашид из тамошних легенд:

и, без сомнения, этот эмир родился под счастливой звездою; ведь столь жестокая катастрофа обернулась на пользу лишь ему одному, и лишь он один от неё выиграл.

Омейядская династия кордовская пала в объятия другого, более дикого племени, и растащить её обломки бросилась вся Андалусия.

Абу-аль-Кайси с ловкостью хитрой, с упорной твёрдостью и со своевременной отвагой сумел привязать удачу к главе своего войска:

и повёл дела так умело, что со всей Андалусии тайфы, племена, дружины, народы стекались к его двору, на его площади и к нему на службу.

Его эмиратом, как ничтожным, пренебрёг и оставил в его руках мавританский король Гранады; и на Мурсию не приходил, пока он правил, христианин.

Хитрой дипломатией и упорным постоянством из своей плодородной земли он созидал понемногу малый оплот благ, что мир приносит,

Вскоре потянулись на эти земли просить у эмира приюта все добрые землепашцы и агарянские торговцы, что жаждали жить в мире;

а праздных, переменчивых и мятежных, зачисляя под своё пограничное знамя, он обращал себе на пользу и так избавлялся от смутьянов.

Заселилась Мурсия людом честным и разумным, полезным, трудолюбивым, добрым; и заря мира безмятежного занялась на новом востоке:

Святыми оплотами мира поднялись повсюду мельницы, земледелие, торговля, школы… привольное изобилие ремёсел и искусств.

У подножия крепости воздвиглась мечеть; и труд, не знавший лени, принёс Мурсии богатство вместе с миром, Богом благословенным.

Гвадалентину и Сегуре пуская кровь иль ставя плотины, аль-Кайси разливал по равнине потоки их чистой воды по садам, лугам и пастбищам.

Горы, ныне столь голые и столь скудные деревьями, были лесами густыми, что в чащах своих кров и корм дичи давали и стадам;

и этот эмир, гений добра, опора и покровитель Мурсии, сумел из Мурсии, наконец, создать сперва цветущий сад, а после — истинный эдем.

И та гора, вослед которой мы на этих страницах идём, разыскивая то восточное предание старинное, что арабы в ней оставили,

была тогда букетом деревьев, трав и цветов, что источал, точно курильница феи в её покоях, на ветру мириады ароматов;

что и поныне бризы вдыхают и над Мурсией их проносят, и по её садам рассыпают, кружа над Мурсией и осыпая её ими.

Была, и есть поныне, расщелина в той горе, жила земли самой плодородной, не подвластной никаким превратностям этого мира:

это широкая лощина, подобие рая утраченного; укрытая от ветров, защищённая от инея и служащая гнездом иволгам.

Там растут одновременно и тысячами цветы и плоды, непохожие и своевольные: рядом с нежнейшей геранью — мушмула, колючая и грубая:

чью пыльцу и чьи семена приносят туда в своих клювах странствующие птички, насекомое — на своих крылышках, а воздух — в своих веерах.

И эта плодородная лощина, что для Мурсии — врата, чьим ковром служит её сад, а гора дарит ей тень своим пологом ветвей,

это корзиночка роз, средоточие целебных и живительных паров, маяк для бабочек и гнездовье соловьёв;

куда никогда не входили ни зло, ни скорбь; куда не долетало ничто враждебное, ни дуновение заражённой чумы, ни грохот землетрясений.

Таков был мурсийский эдем, когда Абу-Бекр аль-Кайси был над ним державным эмиром; и вот вам по-кастильски то, что я прочёл по-арабски.

Говорит мусульманский равий, что Мурсия — тюльпан с ароматом жасмина, что Бог подарил султану, который сад свой садом сделал;

что её сад — цветущий вертоград, дающий на сочной своей земле всё от пальмы до гвоздики и плод, что слаще и вкуснее самого сладкого мёда.

Мурсия — флакон эссенции, хранящий тысячи ароматов всего того цветения, что ныне ищет наука по лесам, долинам и холмам;

флору и растения, овощи и злаки самых богатых урожаев и самые живительные соки самых плодородных краёв.

Земля, где всё родится, возделывай её мешуар иль тайфа; где наливается сладостью и зреет всё — от цитрона до миндаля, от инжира до ююбы;

от священного лавра Пинда до апельсина из Китая; от торесанской вишни до кислого тамаринда Египта и Палестины;

от нарда и белой лилии до бальзамической акации: от простой вербены и скромной мяты до алеппского коричника.

От пугливых на ощупь мимоз и мимоз стыдливых до серебристого тополя; от блестящей рожковой смоковницы до тусклых бессмертников.

От бергамской шелковицы, что плод даёт кроваво-алый, и коринфского муската, и дамасского персика, до сирийской фисташки-теребинта.

Мурсия, любимица солнца, что купает её в золотом свете, Аллахом и Иеговой благословенная, — это арабская мечеть, увенчанная Крестом.

Мурсия — цветущая беседка, убежище гурии, что тихо бежала из Эдема; небесный жаворонок, что спустился свить себе там гнездо.

.............................

Так о Мурсии говорит мавр, рассказывая это предание, которое я перевёл: не ручаясь при этом ни за правду его, ни за перевод.

Легенда мавританского рави, рассказанная христианским поэтом

Однажды пожелал Всевышний Бог, извлекший из хаоса зачаток мира, взглянуть на ход миров и видеть, повинуется ли Его закону творение, и снизошёл до золотых врат из Рая.

От эдемской обители дошёл Он до перистиля; ангел, что там на страже, свой полог отворил, и с эфирной вершины, с тихого предела, Аллах обозрел ход мироздания.

То, что люди зовут пустотою и твердью, голубой воздух, что для нас есть небо; бескрайнее пространство, живительная стихия миллионов Его миров, простёрлось у Его ног.

Туманности, миры, что ещё в становлении и однажды после долгой эволюции станут солнцами, бледные звёзды, холодные, как луна, — искры и спутники солнц угасших;

быстрые кометы с необъятными хвостами, дивящие миры, на чей взгляд они летят по законам Божьего равновесия, которые единственно дают им деятельность, порыв, тяготение и свет;

всё то таинственное, что остаётся тёмным и что человеческая наука уже начинает прозревать, всё то, что когда-нибудь непременно должны мы своей божественной сутью постичь и разгадать;

всё то, что движется, сгущается и распадается, что сияет и мерцает, кружась в своём пути, всё то, что уходит и возвращается, умирает и возрождается, меркнет и озаряется, свободно иль закреплено;

всё то, мир иль атом, скованный или вольный, отброшенный иль притянутый некой центральной силой, чем-то живёт, и движется, и катится, окутанный чем-то, что рождает иль ослабляет его жизненный путь;

всё то, что единым видится с земли, всё то, что составляет звёздные просторы, неясное и зримое, что вселенная в себе таит, всё, что вместе образует то, что есть творение,

предстало взору Бога, что пожелал это видеть: Бог единым взглядом узрел, что всё исправно движется, и задержался на земле, что плывёт, как жемчужина, в ожерелье миров, куда Эдем её вправил.

И эта жемчужина, чёрная в тени своего полушария, а в светлой части белая, ибо отражает солнце, имела зелёную точку, что, точно лоскут ковра, устилала клочок испанского простора.

Шёл в ту пору конец января: земля терпела всеобщую бурю из снега и циклонов, и среди яростного натиска землетрясения и её самой — плохо ладила с собою.

Как и ныне, её окружала туманом и вихрем атмосфера, что затемняет её природный цвет: и тот лоскут столь зелёный, изумрудного блеска, эмблема надежды, весенняя зелень

среди снегов, быть может, показалась Господу одной из тех несуразностей, что свойственны Испании; и, созерцая, как земной шар свой путь по орбите продолжает, следил внимательно и в раздумье Творец.

Ангел, что молча, стоя, остался на страже у золотого перистиля, у ступеней из слоновой кости, покорно ожидал Его воли, как и Он созерцая тысячи чудес мира.

От той лестницы, костяной и белоснежной, точно царский ковёр, узор державного помоста, пышно поднимался на толчёном серебре чудесный сад из зелени и цвета.

Всё там было живым на белом своём основании, деревья, травы, цветок и родник; и древо, что земля назвала райским, наполняло тот воздух небесным благоуханьем.

И, всё в гармонии, всё на своём месте точном, был этот сад совокупностью совершенства полного, таинственным рассадником, где пожелал Бог хранить зародыши, что питают жизнь вселенскую.

Сияли и струили благоухание деревья, цветы, трава, дёрн… всё — и аромат, и блеск: мириады птиц, сильфов и летучих насекомых, светящихся бабочек и певчих пташек овевали и колыхали дерево и цветок.

И об этом внешнем Эдеме, кратком подобии того другого, что не вмещает разуменье нашего тёмного ума, живой преддверии эдемской обители, заботилось то прекрасное небесное создание, что подняло пред Богом полог небесного портала.

Ангел был образом несравненного создания, чудом красоты, скульптурным идеалом; существом, чьи очертания, подобные человеческим, возвышала державная небесная краса.

На его плечах смыкаются, лёгкие, точно пена, два крыла из белоснежных перьев тончайшего сплетения, что ниспадают, словно снежная мантия, придавая его облику изящество и белизну прекраснейшего лебедя.

Нимб его главу венчает и опоясывает светом, подобным тому, каким небо окрашивается утренней белизной; и от его тела и дыхания исходит и веет благоухание, что превосходит самый эдемский янтарь.

..........................

Творец и ангел, чья божественная суть не нуждается ни в языке, ни в голосе для беседы, свершили, деянием разумной своей души, стремительную передачу взаимных дум.

...........................

—Ты видишь землю? —Вижу. —Что за зелёная точка в Испании средь столь суровой зимы? —Не знаю: в тумане линия моего взора теряется, Господи; но если прикажешь, пойду узнать. —Иди! — помыслил Бог; и ангел, восприняв силу и веленье того «иди», которое Бог не облёк ни в жест, ни в слово, собрав своё дыхание и бросившись в пустоту, расправил крылья.

Молния и телеграф, чью быстроту и силу человек сумел покорить, суть бесполезные величины, напрасные вычисления для измерения быстроты ангельского полёта.

...............................

Миры многочисленных планетных систем, одни ещё зародышевые и в скудном развитии; другие переполненные светом и живою силой, уже в поре деятельного жизненного сгущения; старые, что, дряхлея, остывают и истощаются и в пустоте плывут угасающим движением; луна, солнце, солнца неведомых планет, и звёзды, и кометы нашего лазурного края увидели его на миг, как след из света и аромата оставляя по пути полёта, пронёсся он, точно смерч.

Увидел Бог, как его подвижный облик плывёт, белый и лучистый, сперва подобный простодушной блуждающей голубке, потом — невесомой и белой бабочке, потом — светлячком, малым и резвым, что копошится меж побегов садового дёрна, входит в нашу атмосферу, приближается к земному шару, касается зелёной точки испанского предела, и на ней, точно пятно воды, что испаряется и исчезает, над своей зелёной точкой растворяется наконец.

........................

Бог, видя, что продолжает творение Его совершенным, в верном единстве и безупречно действуя, по костяной лестнице златого перистиля поднялся и спокойно вернулся войти в Эдем.

Всё вернулось своим дыханием в счастливый Эдем, чтобы войти в покой, а Бог — войти в самого Себя.

Там время не имеет ни счёта, ни меры; но есть, чтобы поведать здесь о той жизни, сроки и стадии, что позволяют уподобить речи нашего грубого языка тому, на каком там говорят.

...........................

Тени уже начинали затмевать день, а ангел всё не возвращался… Бог молвил: — Что он там делает?

Мир уже вскоре под сумрачные складки ночного тумана готовился вступить во владенья, и, когда живой наполняет пустоту бесконечности, среди теней он готовился вскоре почить.

Ещё дарил тысячам миров бескрайнего пространства бледно-золотые отблески сумеречный свет; но уже в его переливах опал и топаз начинали покрываться багровыми пятнами.

Земля, истерзанная порывами циклонов, ливнями и снегопадами в жестокую зиму, катилась среди туманных свинцовых туч, являя лишь просвет той зелёной точки.

Вырастая из неё (будь то равнина, долина или холм), точно мимолётный светлячок, фосфорический и всё больше с каждым мигом становящийся…, сперва подобный снежной голубке, потом орлу…, возникло нечто летящее, что берёт у кометы и стремительность, и путь, что мчится меж светил ужасающим полётом: точно электрическая искра, за одним светилом и другим мелькая, скрывается и вновь является, оставляя вокруг себя атмосферы, переполненные пьянящим благоуханьем, и в трепетном шлейфе неясного сияния, изумление и трепет позади себя оставляя…, это ангел, что возвращается к Богу, взмахивая крылами кондора.

Пронёсся, задев Веспер, быстрый и безмолвный, ибо запаздывал он предстать пред ликом Божьим; пересёк, не глядя, золотое кольцо Сатурна, перескочил предел воздуха и исчез мгновенно.

Бог различил его полёт и понял его спешку, как ни старался тот шум своего лёта приглушить; и Бог вышел ему навстречу с отеческой улыбкой, когда ангел, покорной осанки, опускался на костяные ступени портала.

.........................................

Любил Бог своего ангела, ибо Господь благ; пред Ним ангел ощущал смущение и робость; и хотя Господь не выказывал к нему гнева, ангел впервые был в замешательстве.

Пред духом Божьим ангел пребывал в смятении, ибо Бога там ощущал, но Бога не видел; Бог, милосердный, поставил его пред Собою и в Себе, и так, без слов, они говорили наедине вдвоём: —Что было то зелёное? —Мурсия. —Почему ты так замешкался? —Потому что забыл о часах и о своей там миссии. —Так что же там есть? —Иная слава. —Такова она? —Это чудо! —Так поведай, что ты видел. —Ну… —Что же? —То, что ничего не видел. —Ничего за целый день не увидел? —Не имею права сказать иначе, как вестник Твой, — нет; ничего не видел, Господи. Я приметил весенний климат, прекрасную страну, но не переступил её внешнего предела. —Почему? —Потому что у входа в первую же лощину я встретил лёгкую, милую садовницу, и там остался в разговоре бессвязном с нею, пока не увидел звезду, что зажглась… и я вернулся. —Так ли красива была та поселянка? —Да, красива; но не диво из див. —Что тебя околдовало? —Её голос и то, что я услышал в её речи. —О чём она говорила? —О цветах, о деревенских сказках, о простых трудах; но говорила так хорошо, что я и поныне слушал бы её чудные рассказы: но угасал день… и я вернулся в Эдем. —Но неужели такие уж её сказки и такие уж её слова, что зачаровывают внимающих и способны так пленить даже небесные существа там, на земле? —Никогда не умела так рассказывать ни одна гурия.

Её голос — музыка волшебной гармонии, её сказки — поэзия восточного духа; в каждой её сказке действие — поэма предельного совершенства, самобытного склада.

Звонок тот выговор, которым она их сказывает, с серебряной дрожью и хрустальными нотами; и ритм её томного и странного напева таит в себе гармонию непревзойдённого очарования.

Султаншей цветов могли бы там её звать; здесь назвали бы её сестрою гурии; язычество могло бы принять её за Флору, ночь — за зарю, колибри — за цветок.

...........................

Слушая ангела поэтическое повествование, Аллах на миг погрузился в раздумье в себе самом: и после ангелу молвил: —То, что о том создании ты мне говоришь, докажи мне: скажи, что она тебе сказала.

И ангел, передавая чутьём внутренним, безмолвным, как живое слово, свою мысль Богу, земные фразы, что в памяти хранил, в ритмы обращая своего небесного языка, точно жемчуг нанизывая, одну за другою, и Богу их посылая в живом потоке беззвучного колыхания, и в дыме благоухания, рождённом и вобранном одновременно ими двоими,

ПОЭМА ЦВЕТОВ

В дар человеку на земле сотворил Аллах четыре вещи: цветы, благовония, коней и женщин. АЛЬ-КОРАН.

«Когда цветы изгоняет зима, и в земле, под материнским покровом, спят они, — они зерно того ладана, что земля хранит для Бога.

Дикие цветы, что в апреле раскрывают лепестки малые солнцу, дождю и ветрам, — это подмигивания и улыбки гор и зарослей.

Те, что в пору цветущую, весеннюю, лесную чащу покрывают золотом, багрянцем и жёлтым, — это праздничный наряд, которым поле себя украшает.

Те, что в полном цветении дают ей несравненную красоту, — это первое приношение, что творит Природа Тому, кто сотворил творение.

Бог и народ любят цветы; Бог держит их на алтарях, а у народа они — лучшее украшение и краса на его народных праздниках.

Все люди на свете принимают их с любовью и в скорби, и в радости: их несёт к могиле дитя, а на балы — женщины.

Любовь дневного света, радость птиц, убранство и самоцветы сада, дарят они воздуху свою амброзию, а пчёлам — свой мёд.

Они — язык любви, весть свадебная, залог супружества, дар благодарности, дань славе.

Кто не любит цветов, к чему тот может стремиться? Кто их красками не восхищается и не пьянится их ароматом, что у того в сердце?»

............................

Умолк он, и ждал ангел приговора Господня; в эдемском саду ни отзвука мимолётного, ни звука; всё вокруг Бога и ангела осталось погружённым в сосредоточенное безмолвие и немом ожидании.

Воля Единого и Всемогущего Бога не облеклась в форму речи, ни в голос: свою сокровенную волю Он ангелу передал, и, поглощённое, постигало её вместе с Ним творение.

.............................

«Столь верная почитательница, с такою преданной верой в Меня, нежная садовница цветов, столь тонкого дарования, в труде столь искусная и в сказывании столь мастерская, — это создание, которому не место там.

Жизнь духа не в презренной земле, верующей и невинной альмее подобает обитать здесь; пусть всё пребудет в своей стихии! — цветок в саду, звезда в пространстве, а в Эдеме — гурия.»

Едва была постигнута воля Божья, как во второй раз ангел расправил свои крылья.

Ночь была безмятежна, луна уже клонилась к закату, над мурсийским садом всё покоилось в мире: ни одно блуждающее дуновение не тревожило листья на своём пути, и самый слабый звук не будил самого мимолётного отзвука.

В своём жилище, свободная от печали и заботы, покоилась садовница, ту, что нашёл ангел: нет у неё родителей: одну её оставили усопшие; выросла она среди цветов, точно закрытый бутон розы в почке, что солнце ещё не согрело.

Старец из её племени, родом дамаскинец, что восемьдесят лет посвятил учению и наблюдению, почитаемый добрым и у христиан, и у арабов, и мудрый во всём, что арабы способны познать,

удочерил её совсем малюткой, привязался к ней; и поскольку детство и старость — две крайности, они соприкоснулись и срослись: и по тому же следу старости послушно шло детство.

Сказки, которыми старик её, дитя, укладывал спать, семя добродетели, что он посеял в её душе, знание о растениях, что старик ей прививал… её врождённая страсть к птицам и цветам, вера и поэзия, что он привил её душе, —

из той девочки сотворили ангела на земле, искусную садовницу, ставшую после женщиной; цветочницей и знатоком птиц стала она по горам; была она кумиром и очарованием всего, что Мурсия таит, и стали они, с единой душой, вдвоём одним существом.

Марией звали её несчастные христиане- пленники: арабы звали её Мирьям; Мураймой — мудрый старец; Газелью — старики; Султаншей цветов — народ и садовники, а гурией своих садов — Абу-аль-Кайси, султан.

Это создание, отрада всех людей, лёгкая, точно сильфида, точно гурия идеальная, как влекущая альмея, как невинная горлица, спала сном безмятежного целомудрия.

Спала, но видела сон: причудливый, отрадный, более ясный и явственный, чем сон обычный, был этот сон: то было скорее видение, чем сон, и одновременно явление, и причудливое, и подлинное.

Снилось ей, что видит, в тусклом свете зари, Гения, что пел у подножия её балкона; и слышит, и понимает в его звучной песне и мелодию, и слова, чувствуя, что слышит и видит.

Снилось ей, что видит и слышит облик, голос и слова некоего существа и некой песни; и этим существом был юноша, что она встретила в чаще, а его пение — ритмом небывалого звучания.

Её сон, мистическая отрада небесного наслаждения, был упоением, экстазом духовной любви, и это целомудренное блаженство не порождало и не являло ни единого зерна плотского чувства.

И видение, и ритм, и смысл фразы его пения внушали ей столь мистическое наслаждение, какое ощутила бы её душа, если бы воспарила, освободясь от плоти, чтобы обрести иное бытие.

Того гипнотического сна одно лишь внушение держало её во власти наслаждения видеть и слушать; качаясь в своём сне, как в своих кротких волнах качаются чайки и морские птицы.

И в столь сокровенном наслаждении, неведомом и отрадном, сама не сознавая себя, в себе самой сосредоточенная, она внимала внушению сна и серенады, чьи ритмичные строфы говорили примерно так:

ибо на человеческом языке было бы с моей стороны безрассудством претендовать здесь дать её вам в переводе: мой разум здесь, бессильный, пересказывает предание несовершенно, как умеет: он лишь стремится дать вам из божественной повести арабского рави мысль наиболее связную и толкование наиболее полное, самое близкое из того, что мне самому доступно постичь.

СЕРЕНАДА

Пресветлое созданье, что кажешься не зачатым и не рождённым деянием существа земного, ты, что на земле пребываешь по тайне, в тебе сокрытой;

белая гурия, что, бежав с небес, сказала: «стану я людям отрадой», — обрати свой полёт, взмахни крылом и вернись со мною на небо.

Небесное созданье, дурно приютившееся на земле, с кем хочешь ты на ней быть сопряжённой, и как желаешь жить среди её мужчин и женщин?

Что найдёшь ты в краях этого полушария, что дало бы тебе пищу иль усладу: какое жилище, какой наряд, какую утварь, какой предмет обихода?

Тебе, что купаешься в свете, что амброзией и нектаром питаешься, что поэзией и янтарём благоухаешь, и способна расправить ангельские крылья;

белой, ведь из белых лилий выковал тебя май; золотистой, ведь золотит тебя солнечный луч; статной и прекрасной, как архангел, чистой, точно звезда,

солнце дарит твоим очам отблеск своего света, луна служит зеркалом твоему лику, и голуби воркуют тебе на балконе, когда ты выходишь.

Чтобы видеть тебя на земле, раскрываются цветы, и Бог отворяет небесные оконца; и твои сёстры, гурии, шлют тебе поцелуи из-за своих ставен.

Гурия, что бежала с небес, ибо Бог пожелал, чтобы земля увидела частицу Рая, обрати свой полёт вспять, или на моих крыльях вернись на небо.

...........................................

В экстатическом упоении таинственного сна, поглощённая и восхищённая, чувствовала она, как некая сила, неведомая, неодолимая, овладевала ею и претворяла в иное её изначальное существо.

В последних словах той серенады Мирьям получила непреодолимый приказ: и под натиском неведомой силы, что её уносила, почудилось ей, что летит она сквозь пустоту лазурного воздуха.

Во сне, что она летела, чувствовала себя несомой сквозь пустынные просторы, что пересекает она. Снилось ей, что летит и что в Эдем восходит… и это было правдой: ангел уже уносил её.

Когда достигла она высот эмпирейных пределов, ангел оставил Мирьям пред ликом Господним: взглянул на неё Бог: и поглощённая почувствовала она, без страха и без смущения, что судит её Бог.

Бог увидел, что душа её невинна и чиста от порока, что не бродит в ней адамова закваска, и в небесной обители указал ей место, оставив её у портала эдемского блаженства, на месте ангела, которого повёл за собою.

Земное создание обратилось в существо божественное; её телесная плоть утратила материальность; и счастливая садовница, что пришла в Рай, осталась стражем его врат и его сада.

...............................................

И есть кабилы и племена, родом из Мурсии, что ныне скитаются по Фесу и Тлемсену, и верят, что не ангел, а мурсийская гурия откроет их душам врата Эдема.